Потемнели, поблекли залы.Почернела решетка окна.У дверей шептались вассалы:«Королева, королева больна».И король, нахмуривший брови,Проходил без пажей и слуг.И в каждом брошенном словеЛовили смертельный недуг.

(Блок, 1905)

В будни нашего отряда,в нашу окопную семьюдевочка по имени Отрадапринесла улыбку свою.И откуда на переднем крае,где даже земля сожжена,теплых рук доверчивость такаяи улыбки такая тишина?

(Окуджава, 1960)

Вот он – Христос – в цепях и розахЗа решеткой моей тюрьмы.Вот агнец кроткий в белых ризахПришел и смотрит в окно тюрьмы.Единый, светлый, немного грустный —За ним восходит хлебный злак,На пригорке лежит огород капустный,И березки и елки бегут в овраг.

(Блок, 1905)

Пятеро голодных сыновей и дочек.Удар ножа горяч, как огонь.Вобла ложилась кусочек в кусочек —по сухому кусочку в сухую ладонь.Нас покачивало военным ветром,и, наверное, потомуплыла по клеенке счастливая жертванавстречу спасению моему.

(Окуджава, 1957)

По городу бегал черный человек.Гасил он фонарики, взбираясь на лестницу.Медленный, белый подходил рассвет,Вместе с человеком взбирался на лестницу.Там, где были тихие, мягкие тени —Желтые полоски вечерних фонарей.Утренние сумерки легли на ступени,Забрались в занавески, в щелки дверей.Ах, какой бледный город на заре!Черный человечек плачет на дворе.

(Блок, 1903)



10 из 909